Виталий Наумкин: Если бросить ретроспективный взгляд на историю развития российских отношений со странами Центральной Азии, то стоит признать, что начинались они на минорной ноте
Центральная Азия – регион, который Россия знает и не знает одновременно. В подходах и оценках происходящих там процессов перемешались рефлекторное восприятие региона как чего-то близкого и известного по общему советскому прошлому, недоверие, растерянность перед многими новыми тенденциями, попытки адаптации новых западных подходов, а иногда и возвращение к оценкам столетней давности. В будущем подобная концептуальная мешанина вполне может привести к тому, что мы просто перестанем понимать, что же происходит в этом близком и стратегически важном для России регионе. Именно об этом, а также об общих проблемах региона и перспективах российской политики в Центральной Азии мы решили поговорить с одним из ведущих российских экспертов по проблематике региона президентом Центра политических исследований, руководителем Центра арабских исследований института Востоковедения РАН Виталием Вячеславовичем Наумкиным
Виталий Вячеславович, какой методологический подход, на Ваш взгляд, наиболее продуктивен для понимания процессов, происходящих в Центральной Азии?
- Начать, пожалуй, стоит с того, что Центральная Азия в настоящее время представляет собой совокупность хотя и соседствующих и тесно связанных друг с другом, но сильно отличающихся друг от друга государств. Поэтому один из вопросов состоит в том, насколько правомерно объединять их в один регион, ведь каждое из этих государств связано и с другими соседними странами. Да и границы региона Центральной Азии пока не определены окончательно. Традиционно под Центральной Азией у нас понимаются 5 азиатских республик бывшего СССР, а ранее, в советское время, Казахстан не включали в Среднюю Азию, было принято говорить и писать «Средняя Азия и Казахстан». Кстати, казахстанские лидеры часто позиционируют свою страну как евразийскую, а не центральноазиатскую державу. Сейчас распространяется и американская концепция «расширенной Центральной Азии», когда в этот регион включается также и Афганистан, и даже Пакистан. Понятие это в прошлом году ввел известный американский специалист по данному региону Фредерик Старр. Однако фактически на основе его методологии Госдеп США уже перевел центральноазиатские страны из евразийского департамента, который занимался также и Россией, в департамент, занимающийся Южной Азией (соответственно введена и должность заместителя госсекретаря по Центральной и Южной Азии) – и это далеко не простая внутриведомственная реструктуризация, а весьма важный политический шаг, демонстрирующий новый подход к региону. Впрочем, можно вспомнить, что исторически в России под понятием Центральная Азия – в отличие от Средней – подразумевался огромный азиатский регион, включавший в себя не только Афганистан, но также Монголию, Тибет, Восточный Туркестан. С моей точки зрения, нам нужно продолжать понимать под Центральной Азией пять постсоветских государств, расположенных в азиатской части бывшего Советского Союза. Общей чертой этих государств следует признать то, что все они находятся в состоянии интенсивного транзита – то есть в процессе модернизации и переходе от советских форм экономики к новым началам хозяйствования.
- Вы упомянули о том, что государства находятся в процессе транзита, то есть в сложном процессе преобразований. Как Вам кажется, одинаков ли конечный пункт такого транзита для каждого из этих государств?
- Транзит, безусловно, идет разными темпами. Наиболее далеко отошел от исходного пункта преобразований Казахстан. Его руководство добилось огромных успехов в привлечении иностранных инвестиций и широко открыло дверь иностранному капиталу. Некоторые эксперты, впрочем, считают, что дверь эта открыта слишком широко. Значительная часть казахских ресурсов оказалась в руках иностранных, в основном западных, корпораций. Тем не менее, стоит признать, что задача модернизации государства и общества решается в Казахстане в целом успешно. Впрочем, Казахстан – это особый случай. Другие центральноазиатские общества гораздо более традиционны. Например, для Узбекистана столь быстрый транзит был категорически неприемлем. Президент Каримов в 1990-е годы был больше вдохновлен китайской моделью, предполагающий постепенный переход к рыночной экономике. Надо признать, что у этой модели тоже есть ощутимые достоинства. Так, Узбекистан сумел избежать в 1990-е годы резкого экономического спада и его возможных социальных последствий. Выбранная модель позволяла сохранять гораздо большую устойчивость и стабильность общества и государства. А издержки дестабилизации в Узбекистане, в Ферганской долине были бы слишком высоки.
Есть в регионе также опыт Киргизии, которая была наиболее открыта для реализации западных моделей преобразования общества. Однако, как показал опыт, режим не выдержал этого испытания, и был сметен «цветной» революцией. Революция эта пока до сих пор не выберется из своих родовых мук, и на данном этапе киргизский опыт нельзя признать успешным.
Туркменистан имеет официальный статус нейтрального государства, международное признание которого было дипломатической победой для страны, особенно с учетом того, что оснований для получения этого статуса в 1990-е годы было не так уж много. Во время правления талибов в Афганистане Туркменистан - единственный из северных соседей Афганистана - умудрялся поддерживать с ним нормальные отношения, но при этом не раздражать ни Россию, ни США.
Таджикистан в свое время прошел через гражданскую войну, но сумел добиться примирения, инкорпорировав исламистов во властные структуры. Опыт этот в своем роде уникален. Для Узбекистана, например, также испытывающего угрозу со стороны исламистов, он вряд ли приемлем. Трансформация, тем не менее, идет разными темпами во всех странах. Сейчас, когда Узбекистан вступил в ЕврАзЭС, это становится особенно очевидным. При этом Туркменистан продолжает держаться особняком, избегая коллективных форматов и предпочитая строить отношения с другими постсоветскими государствами на двусторонней основе. Сейчас все страны-участники ЕврАзЭС должны постепенно привести свою экономику в соответствие с требованиями этой организации, то есть сделать ее более открытой и в гораздо большей, чем сейчас, степени, основанной на рыночных принципах. Так что направление трансформации региона на ближайшее время определено.
Как вы оцениваете изменение позиции России по Центральной Азии?
- Если бросить ретроспективный взгляд на историю развития российских отношений со странами Центральной Азии, то стоит признать, что начинались они на минорной ноте. Сам распад Советского Союза был для этих стран неожиданностью. Они не были поначалу готовы ко многим проблемам, связанным с приобретением статуса независимого государства. Например, многие страны региона в начале 1990-х не стремились к созданию национальной валюты и думали, что им удастся остаться в «рублевой зоне». Тогда под этим термином просто понимали территорию, на которой имели хождение старые советские рубли. Россия, исходя из своих интересов, ликвидировала эту «рублевую зону». Это было правильно с российской точки зрения, но неожиданно и весьма болезненно для Центральной Азии. При этом среди российской властной элиты того времени – так называемых «демократов первой волны» – господствовало весьма пренебрежительное отношение к Центральной Азии. Эти государства считались «балластом», от которого следует избавиться как можно быстрей в целях быстрой и успешной модернизации российского государства.
Стоит признать, что окончательно этот стереотип в среде российской элиты не преодолен до сих пор. Правда, довольно быстро эти настроения стали меняться, и прежде всего, из-за осознания чрезвычайной важности Центральной Азии с точки зрения обеспечения безопасности России. Тогда в середине 1990-х в государствах стали появляться миротворческие силы под эгидой России в Таджикистане, российские пограничники до 2005 года продолжали охранять таджикско-афганскую границу. Со второй половины 1990-х стали весьма быстро успешно развиваться отношения с Казахстаном, чей первоначальный призыв к евразийской интеграции был поначалу Россией проигнорирован. В этом смысле стоит признать мудрость и прозорливость Назарбаева, чьи идеи были осмыслены и перехвачены российской элитой с заметным опозданием. Достаточно непросто развивались отношения России с Узбекистаном. Узбекистан первоначально возлагал большие надежды на союз с Западом, на получение западной помощи в сфере обеспечения безопасности, инвестиций и внедрения современных технологий, а потому первое время проявлял стремление дистанцироваться от России.
- С чем это было связано?
- Надо понимать, что Узбекистан в 1990-е годы находился в крайне сложном положении и испытывал самые разные вызовы. Например, существовала реальная опасность вторжения талибов или поддерживаемых ими сил со стороны Афганистана. Узбекистану приходилось отдавать себе отчет в том, что у России 1990-х совершенно не было возможности предоставить серьезную помощь в такой ситуации. Кроме того, Россия не была готова и инвестировать Узбекистан. Все это серьезно повлияло на тот внешнеполитический выбор, который Ислам Каримов сделал в 1990-е годы. Стоит понимать, что за дружбу (когда речь идет о государствах) надо платить. Как бы цинично это ни звучало, это закон внешней политики. Россия же, даже когда она пришла к осознанию важности Центральной Азии, еще долго была не готова делать серьезно инвестировать регион и финансировать определенные программы.
Мы и сейчас упускаем многие важные моменты, которым уделяют огромное значение американцы. Мы, например, мало приглашаем молодежь на учебу в Россию, не создаем для этого необходимых условий. А в США существуют различные программы для студентов из Центральной Азии. Будущая элита этих стран обучается сейчас в основном на Западе. Рано или поздно это станет очень важным фактором для отношений России со странами региона. Мы упустили шанс поддержать русскую культуру в странах Центральной Азии. Мы долгое время не готовы были помогать странам в укреплении их обороноспособности. Такие вещи нельзя делать лишь на коммерческой основе.
Сейчас мы все же пришли к осознанию того, что Центральная Азия очень важна для нас. Мы стали совместно бороться с терроризмом, создавать реальное наполнение для Договора о коллективной безопасности. Появилась Шанхайская организация сотрудничества. В ее рамках мы налаживаем механизмы взаимодействия в этом регионе с Китаем. И, самое главное, мы наконец стали проявлять серьезный экономический интерес к региону. Можно привести в пример инвестиции «Русала» и РАО «ЕЭС России» в Таджикистане, активность «Газпрома», «ЛУКОЙЛа» и «СоюзНефтеГаза» в Узбекистане, серьезные российские инвестиции в Казахстане. Есть определенный интерес и к Киргизии, в частности, в сфере гидроэнергетики. Наконец, мы начали предоставлять особые квоты центральноазиатским студентам, поставлять в регион оружие и многое другое. Да и сама элита Центральной Азии преодолела старые опасения, что Россия начнет проводить имперскую политику в регионе. Таким образом, сейчас сотрудничество России с регионами Центральной Азии вышло на долгосрочный и качественно новый уровень.
- Успех российской внешней политики последних лет отчасти обязан и тому, что Центральноазиатские государства разуверились в тех надеждах, которые они возлагали на развитие отношений с Западом. С чем это связано? Насколько менялся подход Запада к странам региона?
- Позиция Запада также менялась, причем не один раз. Так до 11 сентября 2001 года Запад (прежде всего, США) смотрел на эти государства по-своему весьма прагматично. Прежде всего, потенциальных партнеров интересовало обеспечение доступа на западные рынки центрально-азиатских сырьевых ресурсов, противодействие усилению позиций России в регионе и содействие проведению странами региона реформ, которые в определенном смысле позволили бы более надежно защищать первые два пункта интересов. Ничто другое Запад не интересовало.
После событий 11 сентября естественным образом появился новый интерес: использовать эти страны как плацдарм для борьбы с терроризмом. Тогда в регионе появились базы западных государств, прежде всего американские. Однако и этот период сейчас подходит к концу. После появления у американцев новой идеологемы – распространения демократии по всему миру – центральноазиатские государства стали подвергаться жесткой критике за авторитаризм. Большинство государств было напугано «цветными» революциями на Украине и в Грузии. Со стороны Запада началось прямое давление на государства региона.
Особенно это проявилось после событий в Андижане, когда Ислам Каримов и его правительство подверглись жесткой критике, а затем и санкциям со стороны западных стран и Узбекистану были предъявлены неприемлемые для него требования. Все это также способствовало развороту центральноазиатских государств в сторону России. Узбекистан вступил в ЕврАзЭС и вернулся в ОДКБ. Это свидетельствует о новом прорыве России в регион – уже на новых основаниях и новом качественном уровне, когда и российская, и местная элита стали более мудрыми. Я считаю курс Путина на присутствие в регионе, поддержку властей Узбекистана и ускорение интеграционных процессов правильным и принесшим нам серьезные внешнеполитические и экономические дивиденды.
- Как это соотносится с Вашей оценкой различий между государствами региона, которые объективно препятствуют региональной интеграции?
- Мне кажется, что приоритет пока все же принадлежит развитию двусторонних отношений между Россией и государствами Центральной Азии. Однако постепенно встают на ноги и межрегиональные структуры с участием России. Это ЕврАзЭС, ОДКБ, Шанхайская организация сотрудничества. Это разные организации с разным форматом отношений, которые уже оказывают определенное влияние на происходящие в регионе процессы. Но все же на нынешнем этапе наиболее важно и продуктивно для России развивать двусторонние отношения с центральноазиатскими государствами. Это касается и экономического и оборонного сотрудничества, и совместного противостояния региональным угрозам, в частности, терроризму, исламскому радикализму, развитию наркотрафика. Очень важно энергетическое сотрудничество, особенно если учесть, что Россия позиционирует себя как мировая энергетическая держава.
- Как вы оцениваете с точки зрения развития интеграционных процессов мартовский визит Назарбаева в Узбекистан?
- Оцениваю очень позитивно. Возможно, он даже свидетельствует о начале нового периода отношений между центральноазиатскими государствами. Казахстан и Узбекистан – каждый по-своему – имеют основания считать себя лидерами среди государств Центральной Азии. Это всегда приводило к некоторым трениям между их лидерами. Нынешний визит – признак того, что эти трения удалось преодолеть. Дай Бог, чтобы это было действительно так.
- Отвечает ли это интересам России? Не может ли, скажем, укрепление отношений между Узбекистаном и Казахстаном привести к тому, что позиции России ослабнут?
- Думаю, нет. В любом случае, внешний вектор развития Центральной Азии сейчас немыслим без России.
- А как вы оцениваете роль Китая?
- Роль Китая в регионе действительно растет. Его экономические возможности велики. Китай хочет воспользоваться энергоресурсами региона для удовлетворения своего растущего спроса на углеводороды. Он хочет продвигать свои товары на региональные рынки и осуществлять в регионе довольно серьезные инвестиции. Но стоит учитывать, что пока Китай работает в регионе в связке с Россией. И в рамках Шанхайской организации сотрудничества я бы оценил работу российско-китайского тандема как очень эффективную.
- Тем не менее, есть ли какие-то угрозы для развития отношений со странами региона внутри самой России?
Меня настораживают некоторые высказывания о Центральной Азии, которые позволяют себе представители российской элиты. Прежде всего, элиты политологической. У нас часто можно услышать высказывания о центральноазиатских государствах как государствах полуфеодальных и тому подобные. Я считаю, что говорить так оскорбительно. И пример Казахстана показывает, на что способны эти государства. Ведь казахского рывка мы не ожидали еще несколько лет назад. У нас развиваются ровные и прагматичные отношения с государствами региона, и я считаю, что это хорошо и создает долгосрочную основу для защиты российских интересов в регионе.