Дина Рубина: "Если б Ташкент стал для меня вовсе чужим, то я не стала бы заканчивать роман, много лет валявшийся у меня в разрозненных записях".
Дина Рубина – русская израильская писательница, выросшая и проведшая молодость в Ташкенте, прожившая несколько лет в Москве и уехавшая в Израиль в 1990-м. Большая литературная известность пришла к ней уже во время израильского периода жизни, тем не менее ее русская проза узнаваема и читаема в России.
Как биография, так и творчество Дины Рубиной достаточно многогранны, чтобы отводить им какую-то раз и навсегда определенную классификационную ячейку по государственным, национальным и культурным признакам. Отчасти сами произведения Дины Рубиной посвящены попытке ответить на этот вопрос. Или по крайней мере поразмышлять о нем – иногда иронично, иногда очень серьезно. Последний роман писательницы «На солнечной стороне улицы» посвящен Ташкенту. Но это не столько простые воспоминания о юных годах, сколько попытка осознать сам феномен советского Ташкента и понять его значение в собственной жизни. Этому, а также некоторым другим аспектам взаимоотношений нынешней жительницы Иерусалима с городом своего детства и юности мы и посвятили наше интервью.
– Книга «На солнечной стороне улицы» писалась 26 лет. Почему? Не доходили руки или, наоборот, слишком ответственно относились к самому дорогому?
– А бывает так: просто время не пришло… И вдруг словно кто в сердце толкнул – пора. И за полгода, правда, сидя за компьютером по 12 – 14 часов в день, я завершила роман, свалила с плеч этот груз, который волокла много лет. Освободилась.
– То есть теперь тема Ташкента для Вас закрыта? Вы реализовали воспоминания?
– Да, это нормально для писателя – перевернуть страницу. Так много на свете прекрасных городов, стран, людей, сюжетов… Впрочем, трудно зарекаться. Возможно, еще какой-нибудь «ташкентский» сюжет вдруг оживет и запросится на бумагу.
– Скажем так, насколько Ташкент является частью Вашей идентичности? Насколько Вы ташкентка?
– Ровно настолько, насколько вмещает в себя этот город моя жизнь: детство, юность, молодость. Это половина жизни, самая ее важная часть. Это – закваска личности во всем, что касается человеческих реакций, поведенческих кодов, каких-то взглядов на жизнь и даже определенной жизнестойкости.
– Есть ли в Ташкенте что-то, к чему Вам сейчас хочется вернуться – даже после того опыта приезда, который описывается в эпилоге «На солнечной стороне улицы»?
– Понятие «родной город» - это не только улицы и деревья, это весь сложнейший комплекс окружающего пространства, включающего и людей… а все это уже перестало быть моим. Я довольно подробно описала это состояние в своей книге… Но, знаете, бывает, шевельнется ветка – и ты вдруг вспоминаешь название дерева, которое росло под твоим балконом. И – счастливый спазм в горле, и благодарная память вдруг разворачивает ряд картинок, о которых ты не вспоминал лет тридцать…
– Тогда в каких отношениях Вы находитесь с современным городом Ташкентом? Он совсем чужой? Или все-таки нет?
– Знаете, боюсь оказаться неточной…боюсь слишком поверхностных ответов. Пытаюсь прислушаться к себе и не стану отвечать однозначно. Если б Ташкент стал для меня вовсе чужим, то я не стала бы заканчивать роман, много лет валявшийся у меня в разрозненных записях.
– Возможно ли какое-то уподобление советского Ташкента и Израиля, где Вы живете теперь? Насколько можно понять, в том числе из Ваших произведений, Ташкент был городом, многие жители которого приехали из разных краев с разным опытом, но жили вместе и считали этот город не то чтобы своей родиной, но все же родным для себя местом.
– В этом смысле, да. Израиль может похвастаться пестротой населения даже большей, чем в свое время Ташкент. Он отражает в себе модель целого мира. А когда ты видишь рядом черного еврея из Эфиопии и белобрысого выходца из Швеции, то даже не знаешь – смеяться или задуматься… Но здесь каждый сознает себя пассажиром лодки, которая должна плыть, как бы перегружена она ни была. Отсюда, при всех этнических противоречиях, в обществе все же наблюдается, я бы сказала, равновесие толерантности.
– Пригодился ли каким-то образом Ваш опыт ташкентской жизни при переезде в Израиль? Ведь Израиль – и общество, и страна – в какой-то степени наследует и восточную культуру. Скажем так, были ли какие-то коды поведения, которые для Вас, как для бывшей жительницы Ташкента, были очевидны, но представляли трудности для других репатриантов?
– Израиль, конечно, отнюдь не восточная страна по многим показателям, да и создавалась она далеко не восточными людьми, а выходцами из России, Польши, Германии… однако наличие густого восточного этноса, как евреев из стран арабского востока, «приваливших» сюда в середине двадцатого века, так и постоянно растущего арабского населения, придает некий восточный колорит окружающему пространству. Не говоря уже о наличии обильного света, солнца, синего неба… По поводу восточной культуры…это проявляется, скорее, в каких-то бытовых мелочах. Скажем, ты приходишь к чиновнице в министерство или в любой другой офис – тебе обязательно предлагают чашечку кофе или чая… И вот это уже были для меня вполне узнаваемые коды поведения.
– Судя по всему, в Ташкенте у Вас должно было сформироваться либо нейтральное, либо положительное отношение к мусульманам и мусульманской культуре – настолько, насколько ее проявления дозволялись Советской властью. Был ли какой-то первоначальный диссонанс по приезде в Израиль, где по понятным причинам многое из того, что связано с мусульманами вообще и арабами в частности, воспринимается по-другому?
– Очень сложно ответить на этот вопрос, так как и в детстве, в Ташкенте, оттенков и многозначности в отношении к местному населению и местной культуре было больше, чем вы сейчас перечислили, и в Израиле все гораздо сложнее и многообразнее, чем вы думаете и перечислили. Значительная часть местных арабов – христиане, так что араб и мусульманин – это не синонимы. Кроме того, никакими «понятными причинами» ничего не объясняется. Израильское общество в политическом и правовом аспектах чрезвычайно разнообразно. Ислам здесь изучается в университетах, арабский язык является вторым государственным, представители арабских партий заседают в Кнессете. В то же время в обществе есть серьезная напряженность. Кроме того, задавленный ислам советских времен сильно отличается от современного ислама, который явно на подъеме и во многом диктует миру свои условия как на уровне нефти, так и в рисовании карикатур.
– Как мне кажется, советский Ташкент имеет все шансы стать таким же городом-мифом, как и старая Одесса («Есть город, который я вижу во сне»). Притом что носители этого мифа также в основном разъехались кто куда. Согласны ли Вы с этим? Стоит ли, как Вам кажется, ожидать появления ташкентского Бабеля? (и не хотите ли занять подобное место Вы сами)?
– Писатель не выбирает, какое место ему занять. Это место диктует история литературы и гораздо позже, когда писатель давно ушел из жизни. Что касается сравнения Одессы и Ташкента – тут я с вами не могу согласиться. Этнокультурная ситуация в Ташкенте – такая, какой она сложилась в течение нескольких десятилетий в прошлом веке, – длилась так недолго и, увы, исчерпана по многим параметрам… Одесса же незыблема и монолитна: уходит одно поколение, приходит другое, остается непередаваемая интонация, воздух, море, порт – что важно! – то, что существует уже много веков, питает воображение пишущих людей… нет, Одесса еще предъявит, думаю, свою способность к рождению литературных величин. О Ташкенте не могу сказать ничего, так как не знакома с нынешней ситуацией.
Беседовал Станислав Кувалдин