К годовщине событий в Бишкеке... Первая годовщина революции – как правило, достаточно знаковая дата. Некоторые наиболее эфемерные и невменяемые революционные проекты за этот срок уже успевают давно и безнадежно «перегореть» и смениться чем-то обладающем хотя бы большей толикой здравого смысла. Другие же, наоборот, закрепляют развитый к этому времени успех, а образовавшаяся в результате революционных событий новая власть начинает приобретать признаки изделия, рассчитанного на длительное употребление.

В любом случае это время для первых выводов о причинах произошедших событий. Когда 24 марта 2005 года вроде бы мирная демонстрация в центре Бишкека неожиданно переросла в штурм дома правительства, после чего так же неожиданно выяснилось, что старой власти в Киргизии больше нет, основной реакцией было недоумение. События, впрочем, немедленно получили название революции. Не возникло затруднений также и с присвоением этой революции «уникального» имени – она получила прозвание «тюльпановой». Впрочем, вскоре после грузинской «революции роз» - такие названия загодя (и неизвестно кем) были заготовлены чуть ли не для всех постсоветских стран: любые события по смене власти должны были немедленно получить запоминающиеся и удобные для тиражирования в СМИ наименования. Наиболее удобным после успеха грузинской розы были сочтены растительные определения. Сейчас, например, мало кто помнит, что когда Майдан в Киеве еще только собирался, происходящее в СМИ некоторое время пытались называть «революцией каштанов», лишь потом жизнь внесла коррективы в домашние заготовки и присвоила событиям гораздо более выразительное определение, связанное с оранжевым цветом. Стоит заметить, что и «тюльпаны» изначально заготовлены были не для Киргизии – так волею анонимного распределительного комитета должна была называться возможная революция в Казахстане. Киргизскую же революцию предполагалось назвать «маковой». Однако затем Казахстан из кандидатов на революцию выпал (так же как не состоялась, скажем, «виноградная революция» в Молдавии). К тому же учитывая ситуацию с наркторафиком в Киргизии, а также предполагаемое отношение к этому промыслу ряда спонсоров киргизской оппозиционной элиты, определение «маковая революция» возбуждало уж слишком прямые аллюзии. А потому право называться «тюльпановой» в итоге было отдано киргизской революции. Впрочем, тот же пример, Казахстана и Модавии достаточно ясно показывал, что ожидание неизбежной «цветочно-фруктовой» революции, которое какое-то время после киевского Майдана было распространено на просторах СНГ, все же не делало ее действительно неизбежной. Для этого должны были существовать какие-то дополнительные факторы.

Так что же произошло в Киргизии? Как известно, непосредственной причиной массовых выступлений, приведших к смене власти в Бишкеке в марте прошлого года, стало обвинение режима Аскара Акаева в фальсификации результатов выборов. Это роднит ее с остальными «революциями», случившимися за последние годы на постсоветском пространстве. Если, однако, углубиться в детали, то недоумение, которое является, пожалуй, главной эмоцией от киргизской революции, может лишь возрасти. Первоначально в феврале и марте прошлого года два тура выборов в парламент Киргизии Жогорку Кенеш оппозиция требовала всего лишь пересмотреть результаты голосования по нескольким одномандатным округам в Ошской и Джалалабадской области. Даже если не разбираться в том, насколько обоснованы были эти требования, можно понять, что нарушения в трех-четырех округах из 75, во-первых, вряд ли, являются признаком масштабных и злостных манипуляций властей на выборах, а во-вторых, объективно не отражают нарушения прав большинства населения, что должно придать протестам характер массовых и общенародных (о чем с некоторой натяжкой, но все-таки можно говорить в случае с киевским Майданом). Более того, в первые дни протестов на юге республики основную массу выступавших составили сторонники заведомо проигравших кандидатов, которые не были способны победить ни при каких пересчетах – как правило члены их родственных кланов. Так что речь в киргизских событиях шла о чем угодно, но только не о защите демократических ценностей.

Впрочем, это не отменяет того, что заявляли триумфаторы «тюльпановой революции» именно о защите избирательных прав. То есть аппелировали они в своем победоносно завершившемся походе представителей оттесненных от власти южных киргизских кланов на северную столицу – как это выглядело, если не облекать произошедшее в марте прошлого года в дополнительную словесную мишуру – именно к западным представлениям о легитимности такого рода выступлений. То, что эта легитимность мало чем отличалась от легитимности других «цветных» революций, позволило говорить о том, что Запад имел к этой революции непосредственное отношение. Здесь, впрочем, возникает новый повод для недоумения. Прежде всего, заключается, он в том, что прежний президент Киргизии Аскар Акаев, вряд ли, давал основания Западу для недовольства. Киргизия, пожалуй, в наибольшей степени из всех центрально-азиатских государств соответствовала стандартам западной демократии – там практически отсутствовали ограничения на политическую деятельность, а также на свободу слова. С другой стороны Аскар Акаев был союзником США по антитеррористической коалиции и разместил на территории Киргизии базу ВВС США. Каждого из этих факторов по отдельности, пожалуй, не хватило бы для того, чтобы чувствовать себя в безопасности на западном направлении, но вместе они вроде бы должны были давать весьма твердые гарантии. Более того, следует обратить внимание и на то, что наблюдатели ОБСЕ, присутствовавшие на парламентских выборах в Киргизии (а если считать, что лицензии на революции выдаются на Западе, то за ОБСЕ можно закрепить роль главных полевых арбитров), после проведения первого тура выборов заявили лишь о серьезных нарушениях на 11% избирательных участках и «неполном соответствии» выборов стандартам ОБСЕ. В целом, однако, наблюдатели выразили удовлетворение их ходом. Это можно было расценить как устное замечание судьи в адрес Акаева, в самом крайнем случае как «желтую карточку», но «удалением с поля» здесь явно и не пахло.

Впрочем, известно, что акаевская Киргизия была полем деятельности бесчисленного множества западных неправительственных организаций. Их присутствие в Киргизии было, пожалуй, наиболее массированным для из всех центрально-азиатских стран. Известно, что многие западные НПО действительно принимали участие в избирательной кампании, оказывали помощь представителям оппозиции, финансировали оппозиционную прессу. В конкретных киргизских условиях эта значило поддержку южных не имеющих власти кланов в ущерб кланам северным, но, видимо, на такие «тонкости» среди деятелей многих НПО внимания обращать не принято. Так или иначе, но применение «оранжевых технологий» в Киргизии в громадной степени заслуга именно Freedom House, Национального демократического института, Фонда Сороса, и других НПО, которые принимали живое участие в политических процессах, происходящих в республике.

Собственно, в этой ситуации даже не стоит даже выстраивать конспирологические схемы и пытаться обнаружить сознательную волю влиятельных западных кругов в происходивших событиях. Пожалуй, гораздо больше опасений должно вызывать то, что события, подобные киргизской, могла произойти вне зависимости от чьей-либо сознательной внешней воли, а просто из-за насыщенности среды в стране различными НПО, которые просто продвигают свои идеалы, согласно давно разработанным схемам, но при этом не несут и не собираются нести никакой ответственности за возможные последствия.

Стоит понять, что именно такие революции или перевороты, происходящие против всех ожиданий и без всякой выгоды для кого бы то ни было, представляют наибольшую опасность для этого региона. Чем-то подобным в свое время стала Апрельская революция в Афганистане, совершенно не нужная Советскому Союзу и вызвавшая в советском руководстве такое же недоумение, как и прошлогодние события в Киргизии. Однако группа афганских военных и интеллигентов, захватившая власть в Кабуле аппелировала именно к советской форме легитимности их правления – переходу власти в руки трудового народа. Поэтому в итоге революцию пришлось поддержать, а последствия этого расхлебывать не одно десятилетие.

Если посмотреть на нынешнюю Киргизию, экономика которой разваливается, бывшие победители успели переругаться между собой, а влияние центральной власти становится все более эфемерным, то сравнение с афганскими событиями тридцатилетней давности может родить довольно мрачные мысли. Особенно с учетом того, что в данном случае расхлебывать последствия придется всем. Поэтому главный урок прошлогодних киргизских событий, пожалуй, и заключается именно в наглядном примере того, насколько опасно заигрывание с «революционными технологиями» в регионе. Скорее 24 марта прошлого года в Бишкеке обозначило границы демократичности всех центральноазиатских режимов. Правители Центрально-азиатских стран смогли увидеть, что может произойти, если открыть двери всем НПО, а в случае, когда события принимают серьезный оборот, реагировать по принципу непротивления злу насилием. При этом с учетом самых нерадужных последствий «тюльпановой революции», вряд ли, кто-то станет серьезно упрекать их в том, что в своих странах они будут действовать иначе.