Последние события в Киргизии, связанные с отставкой премьер-министра Феликса Кулова и распада, казалось, прочного тандема Бакиев-Кулов, снова возбудили вопрос о клановости в киргизской политике и влиянии «северных» и «южных» кланов. Тема далеко не новая, и «клановый» анализ киргизской политики применялся ко многим событиям.
В России среди части экспертов по Центральной Азии подобный подход к киргизской политике сделался чуть ли не обязательным, и можно увидеть, что анализ нередко начинается с «расстановки кланов».
Однако, сами представители киргизских политиков, как правило, с такой постановкой вопроса не согласны. С их точки зрения, никаких кланов, «северных» или «южных» в политике не существует, а существует лишь принадлежность к разным группировкам, с несхожими политическими взглядами, которые весьма условно можно назвать «президентскими» и «оппозиционными». Условность этого деления состоит в том, что все они так или иначе выступают за реформы политической и экономической сфер в Киргизии, но предлагают разные способы и разную последовательность целей.
В кругах российских экспертов тема клановости в киргизской политике обладает ценностью еще и потому, что есть некое представление о том, что лидеры местных кланов, в частности «южные», связанные с исламистами, оказывают влияние на политику, на парламентские баталии и общий ход политического процесса.
Но вот изучение конкретного положения дел показывает, что жесткого разделения между «северными» и «южными» политиками не существует. Для примера возьмем состав первого экстренного заседания Жогорку Кенеша, которое собралось в ночь с 6 на 7 ноября 2006 года. Тогда по вопросу о принятии новой Конституции Киргизии явно обозначилось размежевание «президентских» и «оппозиционных» депутатов, причем первые явно саботировали деятельность своих коллег с другими взглядами на Конституцию. Из 45 депутатов, присутствовавших на том заседании, 57% были выходцами из северных областей Киргизии, а 43% - выходцами из южных областей. Сложилось практически равновесие между выходцами из разных частей Киргизии, при небольшом доминировании северян.
Аналогичным образом, поскольку состав Жогорку Кенеша ограничен, такое же положение сложилось и в группе «президентских» депутатов. Это было замечено киргизскими политиками, которые в баталиях вокруг Конституции не выпячивали региональную принадлежность политиков и депутатов, потому что, к примеру, за «оппозиционный» вариант Конституции были выходцы как из Оша, Джелалабада, так и из Чуйской области, Бишкека и других северных районов. Линия раздела явно прошла в другом месте, не по линии «север-юг» Киргизии.
В политической деятельности депутатов Жогорку Кенеша не прослеживается какой-то особенной тесной связи с теми районами, откуда они родом, и где избирались. Единственным политиком (который был исключением) был Рыспек Акматбаев, который сочетал деятельность в Бишкеке с теснейшими связями со своими родными местами в Балыкчи, Иссык-Кульской области. Его связи с местными выразились в больших митингах его сторонников в Балыкчи сразу же после убийства Рыспека 10 мая 2006 года.
Возможно, в нежелании пускать Рыспека Акматбаева в легитимную политику со стороны Бакиева было не только нежелание иметь дело с человеком, явно криминального прошлого и ведущего криминальный бизнес. Утверждение Акматбаева в качестве легального политика как раз бы и произвело то, о чем говорят многие эксперты, - рост влияния на политику региональных кланов, или даже прямое их вмешательство. Бесспорно, что если бы Рыспеку удалось стать парламентским политиком, то его примеру пожелали бы последовать многие. Тогда Киргизию стали бы раздирать не только противоречия разных политических группировок, но и раздоры между региональными кланами.
Бакиев, видимо, понимал опасность развития событий по такому пути, и путь Рыспеку в парламентскую политику обставлялся максимальным количеством препятствий, перед которыми он, в конце концов, спасовал.
В киргизской политике достаточно четко проявляется еще и такой момент, что сами депутаты имеют достаточно слабые связи с массами (как это принято было иногда говорить). История практически всех выступлений, митингов и городков из юрт на площадях показывает, что между высшим уровнем политики и власти и народом всегда находились посредники – политики, руководители общественных движений и организаций. Наиболее яркий пример – движение «За реформы!». На них ложилась задача мобилизации населения, формулирования требований и условий, выведение демонстрантов на площадь. Вот если говорить о том, кто влияет на высший уровень киргизской политики, то в первую очередь нужно говорить об этих людях.
Это значит, что между депутатами и народом в Киргизии существует определенный разрыв. Депутаты несколько оторвались от народа. Но ситуация может коренным образом поменяться при следующих выборах в Жогорку Кенеш, на которых в него могут попасть представители или даже лидеры региональных группировок. Тогда изменится и положение самих депутатов, и положение лидеров общественных движений, и характер политики. От бесконечных прений в парламенте страна может перейти к некоторой смеси: парламентской и майданной политики, но под прямым руководством уже лидеров региональных группировок, заседающих в парламенте.
Применительно к обстановке вокруг Кулова и его отставки, можно сказать, что его удаление от власти, разрушение тандема Бакиев-Кулов было выгодно в первую очередь политическим группировкам на высшем уровне политики в стране. Но вот уже население поддерживало эту борьбу постольку, поскольку лидерам общественных движений удавалось мобилизовать протест широких масс людей. Интересов кланов в этом деле совершенно не просматривается.