В России никогда не было настоящей истории, зато всегда существовал набор мифов, угодных правящему режиму. (Сразу оговоримся, что далее речь пойдет лишь о нашей стране, нашей исторической науке. Великая Отечественная война в традициях историографии «новых» центральноазиатских государств – отдельная большая тема, еще ждущая своего исследователя). Если попытаться найти ответ на знаменитое «как дела в России?» в данном контексте, то ответ будет столь же кратким: «пишут».
Еще в конце 80-х гг. прошлого века страну (тогда еще единую) захлестнул публицистический бум, когда не только профессиональные историки, но, главным образом, журналисты начали буквально с остервенением замазывать белые пятна недавней истории. Точнее, раскрашивать их в разные цвета, в зависимости от собственных политических убеждений. В том числе, увы, и в «красно-коричневые». Ответом на этот «бум» стало появление столь же большого количества «казенно-патриотических» произведений в лучших традициях агитпропа. Общий итог, увы, неутешителен: общее количество работ по теме увеличилось в разы, а действительно полезной информации если и стало больше, то ненамного. Короче, Великая Отечественная война до сих пор остается одним из самых «мифологизированных» сюжетов в нашей историографии.
Такой же вывод вполне применим и собственно к истории участия представителей среднеазиатских народов (или республик, или государств – как угодно) в той войне. Данная статья продолжает тему, уже начатую на страницах сайта. Сразу сделаю одну важную оговорку. Как представляется, нет особого смысла прослеживать боевой путь отдельных национальных соединений Красной Армии, сформированных из народов Средней Азии. Их боевой путь можно проследить по открытым, еще советским источникам. Нежелательно также «злоупотреблять» статистикой: соответствующие цифры, касающиеся и Советской Армии в целом, и людских потерь в частности, до сих пор расходятся на порядок. А вот попытаться ликвидировать хотя бы некоторые «пробелы в знаниях» по данной теме вполне по силам.
Среднеазиатские республики в годы войны по давно сложившейся традиции рассматриваются лишь как глубокий советский тыл. Исключительно спокойный и безопасный. Сюда были эвакуированы многочисленные промышленные предприятия, научные учреждения, большое количество мирного населения. В том числе из блокадного Ленинграда. Многие из эвакуированных после войны предпочли остаться на новом месте, а их потомки составляют в наши дни значительную часть русскоязычных диаспор центральноазиатских государств. Однако сейчас мало кто пишет (и, соответственно, знает) о том, что в 1941 – 45 гг. обстановка на границе с Афганистаном мало чем отличалась от нынешней. Что, в общем-то, неудивительно.
Афганистан, расположенный практически в географическом центре евроазиатского континента, всегда привлекал к себе пристальное внимание европейских спецслужб (равно как и наших, но это, опять же, отдельная большая тема). Не был исключением и Абвер, сотрудники которого активно использовали германских специалистов, работавших в стране. В том числе – и военных советников в афганской армии. Как известно, директива фюрера № 32 о первоочередных мероприятиях «на период после «Барбароссы» предусматривала максимальную активизацию действий, в том числе и военных операций, на южном и юго-восточном направлениях – в районе Средиземноморья и на Среднем Востоке.
Анализ осуществимости германских планов, связанных с новым витком «дранг нах остен», оставим любителям альтернативной истории. После 22 июня
Как бы то ни было, но активность Абвера в Афганистане с началом «восточной кампании» резко возросла. То же самое относится и к обосновавшимся в стране представителям среднеазиатской политической эмиграции. Планов громадьё – это как раз про них. Многие «полевые командиры», в прошлом вожаки «басмаческих банд», бомбардировали германское посольство и резидентуру Абвера в Афганистане предложениями об организации вооруженных восстаний на территории советской Средней Азии. Так, представители бухарской эмиграции, обосновавшиеся в северных районах Афганистана и, в частности, в Кундузе, предложили немцам начать боевые операции на советской территории. Они уверяли германских разведчиков, что способны поставить под ружье до 70 тысяч человек, в том числе одно из горных племен в Бадахшане. Позже, а именно осенью 1942 года, с подобным предложением к немцам обратился Шир Мухаммед-бек, также выходец из Бухары, именовавший себя ни много ни мало «выразителем чаяний всех туранских мусульман». «Наша задача, – писал он в своем обращении к германскому послу, – организовать в марте 1943 года вооруженное восстание в Средней Азии, направив на это все национальные силы». Цена вопроса – миллион афгани.
Все подобные авантюры умерли, так и не родившись. Реанимировать басмаческое движение ни осевшим в Афганистане «политэмигрантам», ни их немецким друзьям не удалось. Вообще уцелевшие «басмачи» уже к концу 30-х годов прошлого века не были сильной головной болью для советских пограничников и спецслужб. За 1941 – 45 гг. на участке Таджикского погранотряда было задержано 400 человек, имевших задания – в основном разведывательно-диверсионного характера – от эмигрантских организаций, а также, в меньшей степени, от германской и японской резидентур. Куда больше проблем нашим пограничникам создавали «обычные» контрабандисты и прочие уголовники, с которыми нередко приходилось вести настоящие бои с применением тяжелой боевой техники. А также дезертиры из Красной Армии, пытавшиеся любой ценой прорваться в Иран и Афганистан. Кстати, первыми советскими пленными в Афганистане были отнюдь не бойцы «ограниченного контингента», введенного туда в декабре 1979 года, а советские военные разведчики, в основном из представителей среднеазиатских народов, заброшенные в страну еще в начале 40-х гг. Последние 16 человек из их числа были освобождены лишь в середине 60-х гг. прошлого века.
Несмотря на сохранявшуюся до самого конца войны напряженность на афганской и иранской границах, руководство местного НКВД и командование Среднеазиатского военного округа смогло организовать подготовку резервов для действующей армии. Речь идет как о пополнении уже существовавших частей, так и о формировании новых, национальных соединений. Так, на базе 7-й окружной школы младшего начальствующего состава погранвойск НКВД, дислоцированной в Душанбе (в те годы – Сталинабад) был сформирован 43-й учебный кавалерийский полк, ставший, по сути, учебным центром пограничных войск. Основной контингент курсантов составляли местные жители, которые по завершении подготовки направлялись на фронт для пополнения действующих там пограничных полков НКВД.
Если верить некоторым публицистам «демократического толка», пограничные войска, как и прочие части НКВД, находившиеся на фронте и в ближайшем тылу, специально комплектовались по большей части выходцами из Средней Азии (как и другими «нацменами»). Те, кто направлялся на «спецзадания», не должны были питать каких бы то ни было теплых чувств к местному населению, а еще «лучше», если враждебно к нему относились. Якобы по этой же причине уже после войны, вплоть до 90-х гг. прошлого века, прибалтов отправляли служить в Закавказье, а жителей Средней Азии – на Западную Украину. Как бы то ни было, но, по утверждению большинства серьезных историков, части пограничных войск никогда не использовались в качестве заградотрядов. Равно как и не участвовали в спецоперациях против мирного населения. Правда, 43-й кавалерийский полк пограничных войск НКВД в 1944 году действовал на территории Чечни и Ингушетии. Согласно имеющимся документам, он находился там лишь несколько дней и проводил операции только лишь против местных бандформирований, не принимая участия в массовых депортациях.
В первые же месяцы войны пограничники Среднеазиатского округа составили "кадровое ядро", или костяк для 15 вновь сформированных стрелковых дивизий, осенью
В том же 1941 году, 13 ноября, было принято постановление Государственного Комитета Обороны СССР о формировании национальных воинских частей из жителей республик Средней Азии и Казахстана. Во исполнение данного решения были сформированы 37 стрелковых, горнострелковых и кавалерийских дивизий и 27 отдельных бригад. Большинство из них, опять же, получили свое боевое крещение в Битве под Москвой.
Таким образом, пополнения из Средней Азии стали прибывать в действующую армию с первых месяцев войны, а не в 1942 – 43 гг., как полагают отдельные историки, а вслед за ними и часть «просвещенной» публики. Скорее всего, тезис (а может быть, и миф) о «замещении славянских контингентов в Советской Армии массой выходцев с Кавказа и из Средней Азии» получил некоторое распространение благодаря мемуаристам, рассказывавшим о том, как рота, батальон или, в отдельных случаях, полк, сильно потрепанные в боях под Сталинградом, Курском или при форсировании Днепра, пополнялись в основном представителями народов Средней Азии. Говорить о кардинальном изменении национального состава всей нашей армии было бы неверно, хотя отдельные роты и батальоны стали де-факто «азиатскими».
Вообще оценки боевых качеств солдат из среднеазиатских республик у отдельных авторов (в основном мемуаристов) сильно разнятся. Одни пишут о том, что их «азиаты» с трудом понимали русский язык и не имели не то что технической, но и элементарной военной подготовки. Другие же утверждают, что они в целом неплохо справлялись со своими обязанностями. Если же попытаться обобщить содержащиеся в мемуарах сведения на этот счет, то получится, что представители тюркоязычных народов сражались в основном не в составе технических родов войск, а в пехоте, горнострелковых частях и кавалерии.
Столь же заметно разнятся и оценки морального состояния бойцов–выходцев из Средней Азии. Одни авторы утверждают, что они сражались «с фатализмом, вообще присущим всем сынам Востока», другие – что «азиаты» в массе своей не хотели воевать. Например, оставивший интересные воспоминания Дмитрий Константинов, офицер Советской Армии, весной
Подтверждением тому могут служить следующие цифры. Всего за 1941 – 45 гг. боевых наград удостоились 120 000 воинов из Узбекистана, более 42 000 из Киргизии, примерно 50 000 из Таджикистана и 19 000 из Туркмении. 209 представителей «коренных национальностей» Средней Азии и Казахстана стали Героями Советского Союза.
Подобная статистика, как представляется, во многом представляет чисто «эмпирический интерес»: вряд ли возможно точно определить вклад каждого отдельного народа бывшего СССР в Победу. И вообще, вряд ли имеет смысл этим заниматься. Уже потому хотя бы, что День Победы по-прежнему остается общим народным праздником практически на всем постсоветском пространстве. Несмотря на все политические передряги последних лет.