Российская Империя, а затем и Советский Союз всегда отличались крайне высокой мобильностью населения. «Простые граждане» традиционно меняли свое место жительства внутри страны в поисках лучшей доли – еще А.С. Пушкин писал о крепостных крестьянах, отпросившихся у помещика и уезжавших за 2000 верст «вырабатывать себе деньгу». А правительство, в свою очередь, стремилось за счет внутренних миграций решить социально-экономические и демографические проблемы.

Тут можно вспомнить как переселения при проведении столыпинской аграрной реформы, так и ударные комсомольские стройки на Севере и Дальнем Востоке в период «застоя». И даже репрессивная политика как царского, так и советского правительств имела ярко выраженный миграционный или географический подтекст. Речь, как не сложно догадаться, идет о массовой депортации населения и ссылке как одной из ее разновидностей.

Принято считать, что, несмотря на широкое применение ссылок в имперские времена, принудительные миграции стали одной из главных характерных черт именно сталинских репрессий. В качестве подтверждения этого тезиса традиционно ссылаются на судьбу «наказанных», или «репрессированных» народов, но упускают из виду, что репрессии по этническому признаку имели место и в царской России. Так, 29 марта 1891 г. Александр III издал указ о выселении евреев-ремесленников из Москвы. Непосредственно выселение началось 14 июля, и едва ли не единственному, кому удалось получить официальное разрешение остаться, был живописец Исаак Левитан. Это, казалось бы, локальное событие важно потому, что дало импульс такому сложному и масштабному явлению, как еврейская эмиграция из Российской Империи в Америку, которая продолжается – теперь уже с постсоветского пространства – и по сей день.

А на рубеже XIX-XX вв. российские военные статистики, в числе которых были А. Макшеев, Н. Обручев, В. Золотарев и др., разработали концепцию «географии неблагонадежности» населения, согласно которой в случае повышения градуса военно-политической напряженности к «благонадежным» можно было отнести лишь районы, в которых славянское население составляло не менее 50%. Соответственно, остальные -  главным образом окраинные - районы империи для увеличения их «благонадежности» следовало заселить славянами.

Доктрина эта, не будучи официально принятой, де-факто последовательно проводилась в жизнь. В том смысле, что миграция славянского населения из центральных районов страны «на окраины» всячески поощрялась властями. В целом, эта тенденция сохранилась и в советские времена. Такую же направленность имели и принудительные миграции как одна из форм политических и административных репрессий. Следовательно, Средняя Азия и Казахстан, в качестве тогдашних окраин, были районами размещения ссыльных и иных перемещенных лиц и оставались таковыми вплоть до конца 50-х гг. прошлого века. Однако имели место и миграционные потоки в обратном направлении, а также перемещения внутри данного региона.

Одними из первых  не только в Средней Азии, но и в Советской России в целом (СССР тогда еще провозглашен не был) репрессиям и принудительному переселению подверглись казаки из Семиреченской, Самаркандской, Сыр-Дарьинской и Ферганской областей. Перебрались они туда в 1906-12 гг., в ходе столыпинской аграрной реформы, общим числом 438 тысяч семей, и были они скорее просто зажиточными крестьянами, а не казаками в прямом смысле слова (т.е. представителями военно-служилого сословия).

29 июня и 5 декабря 1920 г. Политбюро ЦК РКП (б) принимает два постановления о высылке семиреченских «кулаков» в северные районы страны. Инициатива в этом деле принадлежала небезызвестному Г. Сафарову, ставшему содокладчиком Сталина по национальному вопросу на Х съезде партии. А  исполнители – т.н. комиссии по расселению на местах − принимали порою несколько странные решения. Например, первым 20 выселяемым из Сыр-Дарьинской области семьям было предписано направиться в Калужскую губернию. Сложно сказать, чем было продиктовано это решение, однако в тех условиях послевоенной разрухи столь дальние поездки были вряд ли возможны.

В конце 20-х – начале 30-х гг. из Средней Азии были депортировано незначительное количество зажиточных дехкан в рамках кампании по раскулачиванию, а также бывших участников «басмаческих банд» и членов их семей. Большинство из них отправились в северные и сибирские лагеря, в том числе и на Соловки.

Если высылка из Туркестана нескольких сотен тысяч семиреченских казаков, «кулаков», «басмачей и их пособников»  было сугубо политическим и даже «классовым» (антикулацким) мероприятиям, то начавшееся в 1925-26 гг. централизованное переселение дехкан в Вахшскую долину (в основном из высокогорных районов Таджикистана, а также Узбекистана) было продиктовано преимущественно экономическими соображениями. А именно необходимостью освоения новых сельскохозяйственных угодий (орошаемых земель). 15 марта 1927 г. в составе ЦИК Таджикской АССР был создан Переселенческий комитет, а несколько раньше (5 марта) специальным постановлением были введены льготы для переселенцев, в том числе и право на сохранение прежнего («горного») земельного участка после получения нового. Благодаря подобным мерам за 2 неполных года удалось переселить около 4,5 тыс. семей и основать десятки новых кишлаков.

Массовые переселения в Вахшскую долину продолжались и в 30-е гг. В 1932 г. выходит в свет постановление ЦИК СССР «Об освоении ирригационных приростов Вахшских земель в 1933 г.», а затем и аналогичный документ Таджикского ЦИК. В 1933 г. планировалось переселить 6 тысяч человек (опять же из горных районов Памира и из Узбекистана), а в 1935-38 гг. – уже 12360 семей. Всего же до 1940 г. в Вахшскую долину было переселено 48,7 тыс. семей. Правда, минимум четверть из них в силу разных обстоятельств вернулись обратно, что позволяет отдельным исследователям говорить о неудаче политики добровольного переселения по экономическим мотивам.

Все прочие внутрирегиональные переселения в 30-е и 40-е гг. были обусловлены причинами политического и военного характера. Так, летом 1937 г. на границах с Ираном и Афганистаном были созданы специальные зоны, из которых был выселен весь неблагонадежный элемент. В следующем, 1938, году персидские евреи, или евреи-ирани, были высланы из Марыйской области Туркмении в северные районы республики. С началом войны приграничные районы Средней Азии были подвергнуты очередной «зачистке».

Установить точное количество людей, охваченных внутрирегиональными переселениями вряд ли возможно. В первую очередь, из-за погрешностей официальной статистики. Например, демобилизованные красноармейцы, направленные на поселение в Вахшскую долину в ходе упомянутых выше кампаний, далеко не всегда официально включались в число «мигрантов». Большая путаница наблюдается и при учете возвратившихся на прежние места жительства. Но в любом случае людей, перемещенных внутри Средней Азии, было в разы меньше по сравнению с принудительно переселенными туда из других районов СССР.

Средняя Азия, прежде всего Казахстан, далеко не случайно стала одним из основных «ареалов» расселения «принудительных» мигрантов. Сказались последствия голода начала 30-х гг., а также последствия отдельных шагов советского руководства. Прежде всего, насильственного перевода кочевого и полукочевого населения Казахстана к оседлому образу жизни и насильственного обобществления скота. Последствиями этой, мягко говоря, непродуманной политики властей стала гибель, по разным данным, от 1 до 2 млн. человек и откочевка еще около миллиона, из которых около 400 тысяч человек впоследствии вернулись в Казахстан, столько же переселилось в другие республики СССР, а около 200 тысяч – в Китай, Монголию, Афганистан, Иран и Турцию.

В результате уже к 1933 г. обширные территории Казахстана оказались в запустении – в прямом смысле этого слова. Образовавшийся «вакуум» нужно было чем-то (точнее, кем-то) заполнять. И лучшего контингента, чем «раскулаченные», депортированные с присоединенных к СССР в 1939-40 гг. территорий представители «репрессированных народов», наконец, отмотавших срок в лагерях, вообще вряд ли можно было найти. И уже в начале 30-х гг. экономические соображения при проведении принудительных миграций стали доминировать над политическими и собственно репрессивными. Так, миграционные потоки в рамках кампании по раскулачиванию переориентировались с Европейского Севера на Казахстан и Урал. И составленные в 1932-33 гг. планы депортаций «довыявленных» кулаков предполагали не столько «необходимость» высылки их в отдаленные районы, сколько потребности в рабочей силе при создании новых промышленных центров или же освоении вновь открытых месторождений полезных ископаемых (Караганда, Экибастуз, Джезказган в Казахстане, а затем и урановые рудники Узбекистана и пр.).

Кроме того, в Казахстане и Среднеазиатских республиках сказывался недостаток местных квалифицированных кадров и «непроизводственных» специальностей. Диапазон их был весьма широким – от бухгалтеров, плановиков и экономистов до медсестер и акушерок. Нередко ссыльным и спецпереселенцам удавалось занять должности, предполагавшие «политическую благонадежность», т.е. устроиться учителями, библиотекарями и т.д.

В целом же с работой в Казахстане и Средней Азии было неплохо. Как писала в своих воспоминаниях эсэрка Екатерина Олицкая, попавшая в казахстанскую ссылку из Верхнеуральского политизолятора, «работали почти все. Ссыльных брали на работу очень охотно. Местных культурных сил не хватало, ссыльные считались добросовестными работниками». Зарабатывали они в среднем по 100 рублей в месяц, что тогда (в начале 30-х гг.) не только хватало на жизнь, но и позволяло помогать своим товарищам, сосланным в  северные районы, где с работой было очень плохо. Такая ситуация без особых изменений сохранялась вплоть до конца 50-х гг., т.е. до конца ссылки.

Что касается ссыльных «политических», то они, как отбывшие тюремный или лагерный срок, так и попавшие в ссылку «с воли», изначально, в 20-е гг. и в начале 30-х гг., занимали особое положение по сравнению с основной массой, принудительно переселенной. В основном это касалось режима их содержания. Представители различных политических партий и течений, в основном, конечно же, «бывших» – от троцкистов и эсэров до сионистов-социалистов − создавали собственные коммуны, содержали кассы взаимопомощи, избирали старост. Однако неоднократные «посадки», в т.ч. повторные, такого рода ссыльных, а также упразднение политрежима как такового в начале 30-х гг. привели к размыванию политической ссылки. Многие представители «бывших» партий, понимая бесполезность дальнейшей «борьбы», отреклись от своих убеждений. Те же, кто этого не сделал, как та же Екатерина Олицкая, довольно быстро утеряли свою политическую идентичность в общей массе ссыльных и спецпоселенцев. Особенно это относится к 40-50 гг., когда после массовых этнических депортаций весь «спецконтингент» идентифицировался уже по национальному признаку.

В целом же, «среднеазиатская», особенно «казахстанская», ссылка регулярно пополнялась новыми контингентами. В 1938 г. на долю этих республик приходилось 17,2% от общего количества всех ссыльных и спецпереселенцев, или 134,7 тыс. чел. в Казахстане и 35,2 тыс. в Средней Азии, в 1945 – 49,7% (соответственно 846,1 и 324,4 тыс.) и в 1953 г. – 52,9% (988,4 и 380,7 тыс. чел.). К 1958 г., после реабилитации большинства репрессированных народов, доля Казахстана и Средней Азии упала до 0,5%.

Попытки определить правовой статус ссыльных и спецпереселенцев «вообще» - ничто иное, как определение средней температуры по больнице. Отдельные категории принудительных мигрантов имели разные права и, соответственно, их ограничения. В целом, репрессивная, или карательная составляющая в политике по отношению к принудительно переселенным то усиливалась, то, наоборот, ослабевала. В 20-е гг. все тогда еще немногочисленные спецпереселенцы и ссыльные чувствовали себя достаточно «вольготно». В начале 30-х гг. началось «завинчивание гаек», выразившееся, в частности, в упразднении политрежима, о чем говорилось выше, а также с проводимой тогда паспортизацией населения. Большинству спецпереселенцев паспорта не выдавались, и лишь в конце 30-х гг. часть из них получила «серпасто-молоткастые» с пометкой «годен для проживания в таком-то районе». В самом конце 30-х гг. режим для ссыльных и спецпоселенцев был несколько либерализован, что связано, в частности, с временным общим спадом репрессий после назначения Л. Берии наркомом внутренних дел.

Все исследователи и мемуаристы в один голос говорят об ужесточении режима для спецпереселенцев и ссыльных в годы войны. То же самое относится и к послевоенному периоду. 21 февраля 1948 года был принят указ Президиума Верховного Совета СССР о направлении «особо опасных преступников» в ссылку после отбытия ими срока наказания. Указ этот обладал обратной силой и распространялся на тех, кто уже успел освободиться «вчистую». В том же году, 29 ноября, был принят новый указ ПВС, согласно которому все, отбывшие сроки, остаются на спецпоселении навечно. В 1951 г. был принят аналогичный указ, повторяющий основные положения предыдущего.

На положении ссыльных и спецпоселенцев, в лучшую для них сторону, сказывался уже в то время дававший о себе знать люфт системы, особенно заметный в отдаленных районах СССР. Еще в феврале 1939 г. руководители Отдела трудовых поселений ГУЛАГА НКВД докладывали в ЦК ВКП(б): «Пользуясь ослаблением режима, многие трудпоселенцы разъехались из трудпоселков, проникли на заводы оборонного значения, электростанции и другие предприятия в краевых, областных центрах и различных городах. Снятие их оттуда и водворение в трудпоселок встречает затруднения в связи с тем, что они работают на этих предприятиях ряд лет, приобрели квалификацию, многие сумели получить паспорта, вступили в брак с другими рабочими и служащими и обзавелись в ряде случаев своими домами и хозяйством». А во второй половине 40-х гг. начавшееся снятие с учета «кулаков» привело к общей либерализации режима для ссыльных и спецпоселенцев, в том числе и тех, кто «кулаками» не являлся.

«Окончательная и бесповоротная» либерализация режима содержания ссыльных и спецпоселенцев началась после смерти И.Сталина. А переломным в этом отношении оказался 1955 год, когда были приняты два постановления Совета министров СССР – «О выдаче спецпоселенцам паспортов» (10 марта), «О снятии с учета некоторых категорий спецпоселенцев» (24 ноября; касался репрессированных немцев и калмыков). А 17 сентября вышел указ ПВС СССР об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в годы войны. В 1957 г. были восстановлены автономии 5 «наказанных народов». В общем, к концу 50-х гг. ссылка и спецпоселения как массовые организованные явления перестали существовать.

Однако многие из бывших ссыльных и спецпоселенцев предпочли никуда не уезжать. По самым разным причинам: одни не желали светиться перед органами, пусть уже не «сталинско-бериевскими», в местах прежнего проживания и особенно в больших городах. Другие же и вовсе утеряли все связи с бывшей «малой родиной». Переписью 1959 года была зафиксирована максимальная доля некоренных народов в Средней Азии за всю ее новую историю. Тогда из общей численности населения региона почти в 23 млн. чел. на некоренное население приходилось более 10 млн. или примерно 45%. Значительную часть из них составляли, наряду с эвакуированными в годы войны, бывшие ссыльные и спецпереселенцы.